Принятие христианства на Руси

Христианизация древнерусских земель, исторически связываемая с именем киевского князя Владимира Святославича, представляет для исследователей гораздо больший интерес, чем это можно было бы предположить, исходя из воззрений, распространенных в популярной литературе. Разбор и сопоставление данных касательно события крещения Руси, содержащихся в славянских летописных сводах (Повесть временных лет), а также в примыкающих сюда внелетописных памятниках (таких как Слово о Законе и Благодати митрополита Илариона, Память и похвала Владимиру Иакова Черноризца, Слово о крещении Владимира в Корсуни и др.), дает основание видеть в нем предмет разыгравшихся после смерти Владимира идеологических тяжб, следы которых отразились в тексте основного летописного источника в виде явно гетерогенных привнесений, анахронистических подгонок, оговорок полемического характера. Имеются в виду прежде всего те места Повести, в которых содержится рассказ о миссионерских посольствах в Киев к Владимиру магометан, латинян, иудеев, завершающийся сообщением о приходе «грека-философа», и так называемая Корсунская легенда, предлагающая скорректированную задним числом версию личного крещения киевского князя в Херсонесе. «Ненатуральная сказка для детей», - буквально так отзывается один из историков русской церкви об этом материале (Карташев). Действительно, если игнорировать тот исторический фон, который определял приоритеты летописцев, вынуждал их быть не столько беспристрастными фиксаторами фактов, сколько прямо идеологическими борцами, тогда несообразности и туманности Повести, касающиеся обстоятельств избрания и принятия Владимиром христианской веры, так и останутся лишь несообразностями и туманностями, объясняемыми разве что наивностью или небрежностью древнерусских книжников.
Древнерусское государство при Владимире являло собой достаточно крупную силу, чтобы с этой силой считались и на Востоке, и на Западе тогдашнего мира. Поэтому событие христианизации Руси, через которое Русь вступает в «творческое и живое взаимодействие со всем окружающим культурным миром» (Флоровский) не могло не иметь большого политического значения в судьбах Европы и Азии. Религиозный фактор во все времена был мощным консолидирующим и мотивирующим массы началом, что позволяет анализировать его не только в терминах индивидуального обращения и благодати, но и в расширенном контексте политики. Именно идеологическая ревизия источников, осуществленная в угоду одной из нескольких (двух, трех?) церковно-государственных «партий» и прослеживаемая исследователями в Повести временных лет, оставив по себе в летописной ткани грубые швы, тем самым и дала повод повнимательнее вдуматься в обстоятельства крещения Руси, которые остались в тени «официальной» (к моменту составления окончательной редакции Повести) версии событий.
Так, например, дискуссионным оказывается вопрос, христианство какого «извода» ввел Владимир. «В истории часто бывает так, что о событи­ях, вроде бы всем известных, в действительности мы знаем очень мало» (Кузьмин А. Г. Падение Перуна: Становление христианства на Руси). Это не трюизм, а резюме, к которому ведет исследование, отправляющееся не от безусловного доверия букве письменных источников, а от попытки сознать ту реальную историческую проблему, знаком которой стала перекройка летописей. На страницах цитированного выше труда разбирается несколько вариантов ответа на вопрос об истоках христианства на Руси, о возможностях прочтения Корсунской легенды; называются норманнская (римская), византийская, болгарская версии, вводится гипотеза о кельтских (ирландских) корнях того первоначального христианства, которому последовала русская земля вслед за Владимиром. Логика рассуждения приблизительно такова. Корсунская легенда, если брать ее исключительно как свидетельство о личном обращении Владимира, совершенно не достоверна. Во-первых, она разнится с внелетописной Памятью Владимиру Иакова Черноризца (которая хронологически гораздо вывереннее) в отношении датировки самого события принятия Владимиром крещения: в переложении на наше счисление, согласно Иакову, Владимир был крещен в 987 г., а поход на Херсонес (Корсунь) предпринял на третий год по крещении, то есть в 989 г. Корсунская же легенда привязывает событие крещения Владимира к перипетиям, имевшим место в уже захваченном Владимиром колониальном городе и датирует его 988 г. Далее, совсем неубедителен, с точки зрения историков, рассказ, предшествующий Корсунской легенде, и показывающий Владимира, этого вождя-пассионария, явившего свою ярость в усобице и неукротимость в покорении славянских племен, вздумавшего реорганизовать языческое служение ради выгод княжения, «вдруг каким-то апатичным, почти индифферентным искателем вер» (Карташев), ищущим подтверждения, какая вера лучше, от своих дружинников, посланных в окрестные страны. Что касается так впечатлившей, по летописи, Владимира речи грека-философа о христианстве, то она мало того что представляет собой вставку, известную и вне Повести, но и имеет отчасти содержание, принципиально чуждое византийскому православию, напоминающее скорее басни балканских богомилов. Более того, Поучение (развернутый Символ веры), которым напутствуется Владимир по крещении, несет в себе прямо арианские элементы (так, в нем говорится не о единосущии, а только о подобосущии Сына Отцу)! Еретический Символ никак не мог быть преподан новокрещеному византийским епископом 10-го века. Несуразности Повести на этом не кончаются. Так, Владимиру приписывается устроение церковной десятины, какового обычая Византия не знала. Нет в Повести упоминания и о церковной иерархии в Киеве вплоть до сообщения о строительстве в 1037 году  митрополичьего собора Св. Софии (митрополит Феопемпт), если не считать явного анахронизма с митрополитом Михаилом, который на самом деле посылался Константинополем просвещать русских язычников в 9-м веке.
Но какое толкование событий вокруг крещения Руси могло бы в более полной мере отвечать историческим данным? Автор книги «Падение Перуна. Становление христианства на Руси», признавая недостаточную разработанность вопроса в отечественной историографии, выдвигает аргументы, долженствующие показать вероятную связь анонимного летописца (по традиции Повесть временных лет атрибутируется Нестору Печерскому, что неверно) с клиром Десятинной церкви, заложенной Владимиром и настоятельствуемой попом Анастасом, впервые упомянутым в Повести в связи с услугой, которую он оказал Владимиру при осаде Херсонеса. Летописец Десятинной церкви, предположительно, относился к своеобразной патриотической «партии», претендующей на идеологическое первенство в церковных и околокняжеских кругах и конкурирующей с провизантийской «партией», связанной с Софийским собором. Интерпретируемая через призму летописания Десятинной церкви, Корсунская легенда читается уже как антигреческая. То, что Владимир принимает крещение не в Киеве, не в Васильеве, а именно в отвоеванном у греков Херсонесе, должно было закрепить идею того, что Владимирово христианство имеет источник, связанный не с имперским Константинополем (который был не прочь втянуть Русь в орбиту своего политического влияния, что в случае канонического подчинения русской церкви Константинопольскому патриархату сделать было бы гораздо легче), а с «ареалом», где после чуда обретения св. мощей Климента Римского Кириллом Философом укоренилась демократичная кирилло-мефодиевская традиция, имевшая наибольшее распространение в землях западных славян, где она могла переплетаться с неведущим принципа жесткой иерархии арианством, а также встречать содействие в национально-просветительской деятельности со стороны ирландских монахов-миссионеров, также независимых от Рима. Данная гипотеза подчеркивает западное, но не римское, происхождение христианства Владимира, который в силу своих политических талантов прекрасно понимал, к чему приведет каноническое подчинение молодой русской церкви Константинополю. Вплоть до 1037 года (год утраты Болгарской церковью автокефалии) русская церковь имела своего первоиерарха в лице Охридского архиепископа. Западно-славянским (не без участия кельтов) происхождением может объясняться и включение в языковой обиход русских таких слов неславянского происхождения, как «церковь», «алтарь», «агнец», «поп», «пастырь», «пост», равно как и появление со времени Владимира специфического понятия «десятины», что находит себе полную параллель у хорватов. Также стоит указать еще на один важный признак, подтверждающий рецепцию на Руси обычаев, характерных для Моравии, причастной, как и Херсонес, к общей кирилло-мефодиевской традиции, - это один и тот же способ захоронения покойников, который совмещает черты христианского и языческого обряда.
Если принять взгляд, согласно которому Владимиру удалось в его церковной политике избежать влияния как Римской, так и Константинопольской власти, но, напротив, усвоить новую религию в демократичной «редакции» западно-славянской и кельтской традиции, ориентированной на признание национальных особенностей просвещаемых народов и племен и чуждой иерархизма, тогда картина мирного распространения христианства на пространствах Руси, нигде не вступающего в жесткое противоборство с язычеством (за исключением северных и северо-восточных регионов, где напряженность вносилась реакцией языческого жречества) станет еще более наглядной. Владимир боролся за укрепление центральной власти, не стесняясь применять военную силу, но его выступления против языческих племен не были аналогом крестовых походов; вряд ли он мог ставить себе задачу искоренять какие бы то ни было проявления двоеверия или приверженности язычеству, до тех пор пока это не мешало делу княжения. Да и язычество славян не имело серьезных внутренних резервов для оказания сколь-нибудь существенного противодействия быстро распространяющейся новой вере, покорившей себе князя и его дружину.
Литература
Кузьмин А. Г. Падение Перуна: Становление христианства на Руси. М., 1988.